Анаптикс
Schlafe, holder, süßer Knabe,
Leise wiegt dich deiner Mutter Hand;
Sanfte Ruhe, milde Labe
Bringt dir schwebend dieses Wiegenband

Он открывает глаза, но вокруг царит тьма, почти непроглядная, только блеклые полоски света обозначают едва уловимо очертания маленького зарешеченного окошка в стене над головой. Ему бы хотелось, чтоб окно вело наружу, вне стен этого здания, о котором он уже догадывается, что оно есть – но чутье не дает ему обмануть себя. Окно прорезает тяжелую металлическую дверь, за которой – коридор. Он не видит его, и вместе с тем знает, что он длинен, едва освещен и пуст.
Он лежит головой к порогу, затылком чувствуя холодный металлический пол, ловит распахнутыми глазами протискивающиеся сквозь решетку проблески света, как заживо похороненный ловит губами последние глотки воздуха, ломая ногти о дубовую крышку гроба. На губах привкус ржавчины или крови, в ушах – стук собственного сердца.
Больше всего на свете он хочет услышать другой звук.
По…
каменным плитам бесконечных коридоров бесконечного царства
оббитым железом порогам, вплотную прилегающим к открывающимся с тяжелым скрипом и закрывающимся с омерзительным лязгом дверям
снова каменным плитам на бетонных лестницах
вверх-вниз
стук высоких тонких каблуков на изящных женских туфлях.
Она рядом – он чувствует это, поворачивается на бок, подтягивает к подбородку ноги, скорчившись в позе зародыша в материнской утробе. Руки ее мягко ложатся на стены его тюрьмы, обнимая, укачивая. Он запрокидывает голову к потолку, чтоб увидеть в недосягаемой высоте блещущие как две звезды алмазные глаза, но взгляд утыкается в покатые своды пещеры, он опускает лицо в сгибы согнутых рук и горько плачет.
Губы ее как кровавый полумесяц в бездонном небе, волосы ее как черные тучи, и ветер бьет их о вершины скалистых гор. Шея ее – вавилонская башня, и гибель народов в ее глазах, и ключицы ее – как плечи натянутого лука, и горе тому, кто станет целью ее стрел. Ногами она попирает бездну, а руки ее насылают смерть.
Он вспомнил имя ее – Лилит, и закрыл ладонями лицо, спасаясь от безбрежного ужаса; своего имени он вспомнить не смог. Поднявшись на полусогнутых ногах, покачиваясь, он уперся лбом в дверь, причудливым образом не запертую, поковылял по коридору, преследуемый горько-ехидной улыбкой полумесяца в небе и собственными мыслями, шепчущими о невозможности побега.
Все вокруг было Лилит. Окна были порами в ее коже, коридоры – протоками в ее теле, и он заблудился в утробе ее, не зная, в какую сторону направить неверные ноги, чтоб не уползти еще глубже в жаркие недра безвольным червяком.
Праматерь всего живущего, Лилит, та, которую он любил больше собственной жизни и боялся больше смерти, мать его и любовница, которой он не посмел коснуться, пока не умер.
Движимый отчаянием, он просунул голову в дыру и пополз, отталкиваясь локтями от пружинистых мягких стенок, и пока он полз, он лишился локтей и колен, и прочих суставов, и глаз, и конечностей, и выпал на свет белой гусеницей, бескрылой и жалкой, корчился на утоптанной земле под шатром черного неба.
С усилием прорываются пальцы сквозь подвижную сокращающуюся ритмично плоть, он ползет на руках, волоча за собой поперечнополосатый мясистый хвост, стукаясь о камни и цепляясь за какие-то железки, оплетающие пространство редкой ажурной паутиной. Через несколько мучительных мгновений отрастают ноги, следом возвращаются глаза – и вот он бежит изо всех сил между покосившихся глиняных стен, подпертых узловатыми палками.
Так он выбежал к небольшому пустырю, вход на который, словно импровизированные ворота, обрамляли сложные друг на дружку картонные коробки, расползающиеся от влаги. На тонкой леске, протянутой от столба к проржавевшей сетке трехметрового забора, качался фонарь, и, прежде чем поднял голову, он увидел на земле ее тень, колеблющуюся, словно пламя свечи.
Он идет к ней медленно, и ему уже так плохо, что ничего не страшно. Губы его кривятся от боли, он, не отрываясь, смотрит на нее, хоть и знает, что это нельзя – но лучше увидеть Лилит и умереть, чем жить и не видеть Лилит.
Она поднимает черный нож с прямым клинком и вонзает ему прямо в сердце.

@музыка: Schubert - Wiegenlied, Op 98, No 2, D 498